nite_vision

ПИСАТЕЛЬ КАК ЗВЕЗДА БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ

Участник «Бруклинской недели книги» нью-йоркский писатель Павел Лемберский беседует с корреспондентом НРСлова Вадимом Ярмолинцем о месте автора-иммигранта на современном литературном рынке.

– Павел, как себя чувствует в наши дни писатель, который в силу разных причин не может рассчитывать на то же внимание аудитории и издателей как, скажем, Борис Акунин или Дарья Донцова? Что стоит за желанием писать, или продолжать писать, в дни, когда литература так ощутимо уступает место телевидению и Интернету?
– За желанием писать стоит желание писать. Хотя отсутствие литературной инфраструктуры в иммиграции, может действительно парализовать слабого писателя.
– Что значит литературная инфраструктура?
– Я имею в виду отсутствие профессиональной критики, минимального резонанса. Моя первая книга «Река №7» вышла в 2000 году. На нее был лишь один отзыв – в НРСлове. Вторая моя книга «Город убывающих пространств» вышла в 2003 году в России. Была одна положительная рецензия в московской «Независимой газете». Иммигрантская пресса не отозвалась никак. В статье в «Независимой» прозвучала интересная мысль: если раньше писателю, чтобы состояться, нужна была публикация на Западе, то сейчас – все наоборот. Публикация в России, для живущего на Западе автора, становится показателем того, что «жизнь удалась».
– У тебя нет ощущения, что сейчас круг читателей сузился до круга писателей? При этом это не два равных круга, а один и тот же круг?
– То же самое наблюдается в визуальных искусствах. Художники делают проекты для кураторов, кураторы делают проекты для галерей и музеев, эксперты это всё легитимируют как могут. К широкой публике этот процесс не имеет никакого отношения. Область, в которой мы работаем, это не ядерная физика, нам нужен читатель. Как за него бороться? Устраивать перформансы с ди-джеями и шестиканальным видеорядом на потолке? Но если верить слухам, это уже месяца два как неактуально…
– В наши дни Интернет значительно способствует выходу автора к аудитории. Какой у тебя опыт в этой сфере?
– Благодаря моим недолгим приключениям в рулинете, мои тексты стали известны именитым авторам, филологам и критикам. Они известны, судя по числу «кликов», тысячам сетевых читателей. В отсутствие журнальной и газетной критики, такие отклики дают понять, что ты, все же, востребован. Недавно я обнаружил, что только на сайте Proza.ru у моих текстов больше десяти тысяч читателей. А если учесть такие сайты как «Сетевая словесность», TextOnly, Topos.ru, то наберутся все 20 тысяч.
– Ситуация парадоксальная – автор имеет тысячи или десятки тысяч читателей на Интернете, но при этом ему тяжело продать свою книгу, выпущенную тиражом в 500 экземпляров.
– Да, и это, чаще всего приводит к тому, что общение читателя и писателя остается вне поля зрения критиков, которые пропагандировали бы тебя, вписывали бы твои тексты в некий контекст. В чем особой беды не было бы, если бы контекст и рынок не шли рука об руку. В американском же контексте власть принадлежит агентам. Нет агента - нет и автора. Но если поговорить с американскими независимыми издателями, то они скажут, что агенты убивают свободный литературный процесс. Агенты ориентированы на рынок и не возьмут никого, кто идет против течения.
– Ориентация на рынок - это ориентация на какую-то группу читателей. Какими ты видишь своих читателей?
– Набоков на подобный вопрос отвечал, что пишет для себя в будущем. По обратной аналогии, я пишу для себя в прошлом. Для того мальчика в Одессе, которому было немного скучно читать Майн Рида и Жюля Верна и которого не всегда удовлетворяли Стругацие.
– Можно больше рассказать об этом мальчике?
– Мальчику вообще было чаще скучно, чем наоборот. Хотя друзья любили его именно за веселый характер. Книжки и рок-н-ролл помогали ему не замечать идеологический маразм вокруг. В отсутствие погромов, голода и мора, на Запад мальчика привело ощущение исчерпанности «советского проекта» задолго до того, как «Союз нерушимый» откинул коньки. К слову сказать, с невеселыми мыслями о некой исчерпанности «западного проекта» сегодня мальчику помогает совладать тоже литерататура, в том числе, его собственная. К стандартному интеллигентскому набору - Ильф и Петров, Булгаков, Фейхтвангер мальчик охладел к первому курсу вуза. Проза Мандельштама показалась круче. Иногда радовала «Иностранка», подбрасывая то Воннегута, то Маркеса. В Нью-Йорке, в конце 70-х, открыл для себя Сашу Соколова, первый роман которого поразил. «Петербург» Андрея Белого пил в Беркли маленькими глотками. Ну и кино, кино, кино.
– Когда ты начал писать?
– Когда учился в Беркли. Первые пробы пера были на английском языке для экологического журнала. Как многие послушные еврейские дети, временно пошел навстречу американской мечте и пожеланиям родителе, учился на врача и брал курс pre-med, в который входили экология и зоология. По субботам надевал резиновые сапоги и отправлялся в леса и болота, чтобы описывать жизнь калифорнийских уток и ящериц. Вот это был по-настоящему узкий читательский круг! Через год такой жизни загнал сапоги на блошином рынке и перешел на филологический. В аспирантуре я занялся кино и писал многословные сценарии на английском. Эта многословность, в конечном итоге, и привела к прозе. Что до перехода на русский, то я думаю, это произошло под давлением жизненного опыта. Большая его часть – на тот момент - была связана с Одессой, с русскоязычной Америкой. Значительную роль в этом сыграл мой переезд в Нью-Йорк, где в середине 80-х я оказался в колоссальной русскоязычной общине. В Беркли, для сравнения, русских тогда жило человек пять, причем, двое из них в моей квартире.
– В это время здесь была довольно насыщенная именитыми авторами писательская среда. Видел ли ты себя тогда одним из них?
– Когда тебе 20 лет, то, честно говоря, поездка с девушкой на концерт Grateful Dead на пляж Вентура, привлекала больше, чем иммигрантская литература.
– В этой позиции есть явное противоречие. Молодой автор пишет по-русски, но проявляет интерес не к русскоязычной культуре, а к американской.
– Моя любимая аналогия: у Пола Саймона есть альбом Hearts and Bones, который когда-то считался провальным. В нем одна песенка – Rene and Georgette Magritte With Their Dog After the War, в которой пелось, как знаменитый художник со своей женой танцевали под музыку групп даже не второго, а третьего ряда. Людей, которые знали бы и Магритта и те группы было невероятно мало. Нечто аналогичное я могу сказать о себе. Я предполагаю, что не каждый мой русскоязычный читатель может знать и оценит то, что в Беркли я посещал семинары Фуко, Леви-Стросса и Рене Жирара, читал популярного в Средние века Боэция в классе по Чосеру, курсовую писал по трилогии Фолкнера с применением теорий Бахтина и Кристевой, а «оттягивался» на концертах Talking Heads и Dead Kennedys . Таким образом, область пересечения моего образования (и вовлеченности в культуру новой страны) с интересами аудитории, для которой пишу, достаточно узкая. (Причем, я не единтвенно о культурных отсылках). И с одной стороны известная нестыковка с ожиданиями публики компенсируется лестным словом элитарность, которое я иногда слышу от продвинутых читателей и филологов. А с другой - обескураживает, когда, например, серьезный российский критик тебе говорит, что тема иммиграции уже закрыта как таковая.
– Я недавно поинтересовался в мазине «Санкт-Петербург», каково соотношение проданных книг именитых российских авторов и наших иммигрантских, и, должен сказать, что похоже, что этот критик прав.
– И тем не менее не думаю, что эти сигналы с рынка и директивы критики заставят меня изменить направление своей писательской работы. Если тема изгнания, отчуждения, отрыва от корней не была закрыта ни Овидием, ни Беккетом, ни Бродским, если сегодня миллионы людей в силу политических, экономических, социальных и личных причин вынуждены жить вне привычной среды, то тему эту не закроет и критик. И потом я не могу жаловаться на судьбу. У меня вышло две книги на русском языке. Одна была переведена на немецкий, вышла в Германии и, судя по двум десяткам рецензий, была замечена. Мои тексты включают в антологии. Я пишу для толстых московских и глянцевых (грешен!) нью-йоркских журналов на русском и английском языках. Сейчас у меня выходит очередной сборник прозы в издательстве «Наука» (серия «Русский Гулливер») и, ты не поверишь, но большая часть книги об иммиграции!
– Проблема в одинаковой мере знакомая и писателям и не писателям – заработок. И вот с одной стороны у нас есть писатель, который должен доказывать критику свое право на существование, а с другой – у нас есть тот же самый Акунин, который просто завалил Россию, а также все ближнее и дальнее зарубежье своими ретро-детективами.
– Еще хуже, если ты каждое утро будешь просыпаться с мыслью о том, какие деньги зашибает за концерт, ну, скажем, Мик Джаггер. Я могу только повторить: мне не на что жаловаться, я занимаюсь тем, чем хочу и получаю от этого удовольствие. Такие разные авторы, как Акунин и Донцова работают для массового читателя, и надеюсь, что и они довольны жизнью. Правда, читать их я еще не читал. У меня несколько иные приоритеты. А как писатель я играю в другие игры. И я знаю, что читатели у меня есть. Возможно, их всего 5-10 тысяч, и я не возражал бы, если б их было в десять раз больше, но ни в коем случае не в сто раз! Потому что это была бы уже совсем другая литература, похожая на arena-rock - громкая, с тазобедренными движениями и тремя аккордами… Мне кажется, что писателю, особенно начинающему, важно сознавать, что то время, когда стены квартир и кабинетов украшали портретами Пушкина, Маяковского или Хемингуэя прошло. И прошло оно как в России, так и в Америке. Писатель как звезда больше не существует. Что касается литературы, то ее, к счастью, пока никто не отменял.