nite_vision

Любезный френд и случайная любопытная!

Вы даже представить себе не в состоянии, как мне приятно, что вы заглянули именно сюда, а не в другое место! Пользуясь этим счастливым случаем, хочу рассказать о моем сборнике рассказов под названием "Город убывающих пространств" (изд. "Другие берега", 2002). Нет, у меня с тех пор выходили и другие книжки, но эта самая любимая.

То, что ты прочтешь здесь, возможно будет несколько по-детски и конспективно. Второе – чтобы не терять времени, - ведь мы с тобой ужасно занятые люди! - но ты и конспективно поймешь, я уверен. А первое, потому что о высоком, я все же лучше толкую по-английски.

Что я могу сказать о моей книжке? А вот послушай. Она, как мне кажется, в известном смысле получилась концептуальной, ага.

Первый текст «ДЛЯ ОТВОДА ГЛАЗ» волшебно-непритязательный, что ли. Так иногда команды, играющие агрессивно-шумно-атональные вещи, умышленно начинают концерты с попсы. Первый текст про иллюзионизм, в нем много красок, описаний и т.д. Как, впрочем, и в последнем тексте, с которым первый чем-то рифмуется. Всё – для отвода глаз, всё – костюмы, и даже Бог - своего рода одежка без застежек, и вызывающее к нему обращение: «смотрит, смотрит, а чего он там не видел?» – является ключевым для текста. Действительно, если он такой умный, зачем ему тогда быть всевидящим? Так же, как и романтическое утверждение героини: мне мое бессмертие подавай, плевать мне на родовое. Все это - субверсивные моменты сказочки, за кулисами которой студент и преподавательница живут напряженной половой жизнью с перерывами в абзац.

Следующий текст «WISH YOU WERE HERE: НЕСКОЛЬКО ОТКРЫТОК С ВИДАМИ НЬЮ-ЙОРКА» контрастирует с первым, он почти документален и очень привязан к Нью-Йорку. Обращение к герою на «ты» для меня нехарактерно; оно призвано вовлечь читателя в опыт человека в новой стране/городе, т.е мне интересен эффект адресации к русскому читателю, в частности, метрополии, как будто он – эмигрант, которому несколько неутно (в нашем/вашем новом, яростном мире). В этом, как и в физиологизме текста - его подспудная user-unfriendliness. Текст рифмуется с предпоследним текстом – «ЭЛЬДОРАДО», где опять появляется обращение на «ты», и в потенциальности - девочка, с которой спит герой, и есть одна из тех зашкафных монстров, которые его доставали в детстве. Это суггестивный момент, она настаивает на том, что он ее знал в детстве, а он говорит, что нет. Если права она, а в «детской» части текста, кроме девочки монстра, других девочек не было, значит – она монстр. Текст тоже «документальный», но учитывая, что речь о детстве и юности героя – он лиричен. Последний же текст «ГОРОД УБЫВАЮЩИХ ПРОСТРАНСТВ» - несмотря на зловещее название – утопия, и идиллический, рифмованный финал для меня, в принципе, отвечает на вопрос о вероятности счастливого конца – да, мол, и такое бывает. Но где и какой ценой?

После «Wish You Were Here» идет «ДОС ПАССОС», это чуть ли не первый текст, который я написал, лет 18 назад, да так, чтобы в нем было начало, середина и конец (И именно в этой последовательности!). Тема обмана (предательства), декларированная в первом тексте, по крайней мере, в названии (так, кстати, должна была называться вся книжка) – в «Дос Пассосе» вполне эксплицитна. Много культурных отсылок, вдруг текст выходит из под контроля, синтаксис куда-то заносит на обочину, потом возвращается. Этот прием (ср: гитарные «соляки»-импровизации рок-динозавров) – используется и в других рассказах. Об этом позже.

Дальше, «ВЕРОЯТНОСТЬ СЧАСТЛИВОГО КОНЦА». Довольно straight-ahead realism, хотя бы потому, что включает элементы сценария. Кроме того, заковыристая структура: рамка в рамке в рамке (молодой человек пишет сценарий о молодом человеке, который пишет сценарий о...) Я с рамками не работаю, было интересно попробовать. Куски текста написаны в Москве в 1992-м, когда я жил в микроссылке на Филях и ностальгировал по Америке. А вообще, весь рассказ – первая, увертюрная глава моего романа, и в ней одна из тем - тема cross-dressing, фигурирующая в романе, обозначена и здесь (что-то у героя слишком подозрительно много предметов туалета его бывшей девушки). Затрагивается принцип неопределенности: когда слишком много одинаковых имен, что делать? Или когда слишком много вариантов, мотивов, какой из них считать доминантным, и так уж ли это существенно? Текст по реалиям очень eighties – яппификация Сан-Франциско, AIDS, феминистки и пр. Наверно, это самый мой американский текст.

SNOOPY В КАСИМОВЕ – о кризисе идентичности. Кто герой? Не совсем американец, хотя ну очень старается, но и в России оказывается не своим. Проблематика Родины. «Моя страна, моя держава, мое молекулярное отечество». Это герой в ответ на риторический вопрос, на страже какой границы он будет стоять (над пропастью во ржи) и блюсти чистоту …На своей личной границе, границе между собой и миром, остальные границы навязаны извне, иллюзорны. Тут я пытался популярнымии средствами задействовать концепцию Гваттари о молекулярной революции. Или (что, возможно, тоже самое) Steve Martin’s comedy routine образца 76 г (когда он был еще интересен) – Let’s get small (эвфемизм – let’s get stoned). Еще забавно что проблема дружбы между народами решена на уровне мультяшных героев (cartoon characters). Кто это сказал – we are all god’s cartoons? Иногда парень говорит о себе (ласково) – причуда я карикатуриста этакая. Это мне напоминает по тону Голядкина у ФМД: этакая я Голядка…

«ПОБЕДА» - смешной текст, начало зощенковское какое-то, потом на двух персонажей я навешиваю тридцать имен, к субстандартному языку американки присоединяется мычание глухонемой, потом и сам рассказчик теряет лингво-ориентацию. Победа – это когда мужик рядом, даже если он об тебя цыгарки гасит, вроде как поучает этот очень пост-феминистический опус. (Наверное, к этому тексту лучше всего подходит blurb Михаила Эпштейна, который украшает мою обложку: «У прозы Павла Лемберского – обширная родословная, от Д. Хармса до Вл. Марамзина. Этим коротким рассказам незачем продолжаться долго, ибо они игают в другие игры – дискурсивные. Это рассказы о неразборчивости, дремучести, беспечности нашего языка»).

«ПЯТЬ ЛЕГКИХ ПЬЕС» - тоже о предательстве. Ненорматив в финале уравнивается с нормативом; предатель - дяденька по имени Механик (wink, wink) – а предан человек, ибо смертен. А человек все равно (по пушкински-белопушисто-бродски) благодарен. Псевдо-исторический кусок (четвертая пьеска) своими реалиями иногда, анахронистично «влезает» и в наше время, и тогда непонятно, о 70-х какого именно века речь. Почему у школьника щегольской лорнет? И портсигар «Штурм Плевны»? Писал я этот текст (натурально, с перерывами) десять лет.

«ДВЕ СЕСТРЫ» - вроде как «Победа» только наоборот, ультра феминистическая. Оголтелый контра-фукоизм – человек, как объект репрезентации НЕ должен исчезнуть. И идея: единственная предпосылка и возможность реализма – неподвижность, смерть. Потому как описать все равно ничего нельзя – все в движении, все в желании - см. рассказ сестры-художницы (опять гитарный riff). Я тут - на всякий пожарный - процитирую отзыв поклонника из моей гостевой в «Сетевой словесности»:

«Лемберский роскошен в деталях… Рассказ «Две сестры» - всего как бы две реплики необычано сочные, эротический танец и философская сентенция… Идеально написано - смешно, страшно, точно, выпукло, символично и реально одновременно. Это вообще какой-то новый жанр -- литературная байка-анекдот, миниатюра, расчитанная на один прием пищи на ланч. Сытно необычайно, но к счастью не очень калорийно и жирно - в самый раз, здоровая хотя и современная, духовная, хотя и пища».

«ПУТЕШЕСТВИЕ В ИЕРУСАЛИМ" - заковыристый текст в трех частях. Опять пара: Отто и Отто, наблюдатели. У меня, к слову, пар - пруд пруди. Сестры, подруги в «Победе» Отты, Отар-Отар в «Сестрорецке», Йиделе-Иоделе, всех не преречесть. Тут, в «Иерусалиме», много словесных шалостей, опять же идея родины проблематизирована, «хватит, поигрались в бирюльки, назад - туда, где снег, где Пушкин, где за 40 баксов у станции пл. Маяковская так отсосут – закачаешься. И где театры». Цитирую по памяти. Рассказчик какой-то расфокусированный, отвлекающийся. Фан по поводу религий, избранности: «кто-то пел песню народа-избранника, но почему-то по-таджикски», «в белом венчике из роз – дровосек, совсем зарос» и т.д.

«БОЛГАРСКИЕ ОБЕЗЬЯНЫ» - вроде как притча о culture clash c псевдо-поп-психологическим вступлением. Все у них не как у нас – нет у них –да, а да у них – нет. И ну их всех поэтому.

«В ГОСТИНОЙ СТАРИКА ЛО» – плотно упакованный текст, металитературный - рассуждения о том, когда же начнется повествование, и намек на то, что семейные структуры/связи ограничивают текстуальную свободу. Идея, которая подрывается в конце, поскольку девушку-невесту хотят все – и дед и прадед, и мореплаватель, и плотник. Открытый конец, но для меня вполне закрытый – подруга невесты по имени Джессика Сливка падает на пол – это ли не конец!

«ЙИДЕЛЕ и ИОДЕЛЕ» – макабр на макабре и макабром погоняет. О сексе, смерти и времени. Временами псевдо-нравоучительный говорок.

INNER THIGHS TO DIE FOR – англо-русский эксперимент. В котором я не стесняюсь самой слащавой поэтики – «я разлюбил… опять… листва цвета зубов, листва цвета десен». В русских текстах я этого сторонюсь. Смешно, что кроме концовки, написанной до 11 сентября, но достаточно зловещей, все в тексте вполне автобиографично. Кроме дат, с которыми я играю. Опять же двойники. По сути, игра на грани абсурда, а иногда и за – и англо-русская окрошка только усугубляет этот момент: где кончается Ebonics (i.e. I'm axing you a question) и интенсивная словесная игра - и начинается невнятица? Птичий язык рикошетом от "Нормы" восходящий к Аристофану, Рабле.

«ТАТУИРОВКИ БОГИНИ СЕМЕС-ТВА» – sci fi /fantasy с аллюзиями на кубо- и экс-футуристов в финале: дыр бул,… светить всегда, светить везде. Вроде эротично, хотя и слишком замысловато для полноценной эрекции.

«ВРЕМЯ, КОТОРОЕ МЫ ИМЕЕМ» – хорошее название, опять две пары, однополые возлюбленные и Ильф с Петровым, последние обмениваются неточными цитаами из себя… а время из всег делает окрошку – и голые афористичные, тарахтящие цацки-цитатки - это нужно поглядеть еще, литература ли. Попытка переосмыслить прошлое, частью которого, безусловно, были романы ДС и ЗТ.

Попытка, продолженная, к слову, в тексте «г. ОДЕССА, 1975 г.» - где время и место (в известной степени) для меня табуированные – я выношу в название – вроде, как лит. стриптиз – да, мол, "из тогда" и оттуда - НО в тексте о самой ж/м чужи не уморя ни ползвука. Текст вовсе о колдуне, и топонимика, наряду с размыто-узнаваемой одесской – запредельная. Меня за этот текст обвиняли в "сорокинщине и вик-ерофеевщине", якобы недопустимых в паустовской атмосфэре конкурса, на который работа была представлена. В ход были пущены слова космополитизм и мастурбирующее сознание, а также предприняты попытки отобрать мандат молодого дарования. Я ответил недобрым открытым письмом. Оно было опубликовано на сайте журнала "22" и недавно - в моем ЖЖ ниже.

«ПОСЛЕ ВОЙНЫ, В СЕСТРОРЕЦКЕ» - попурри из послевоенно-голливудского и бытового эмигрантского. «Отдайте мне заглавные буквы, падлы» – вопит предположительно неуравновешанный рассказчик. Мне интересна фраза: «человек – я не о себе – должен жить там, где родился на свет…» бла-бла. То есть, рассказчик изымает себя из циркуляции. What else is new?

О предпоследнем рассказе «Эльдорадо» и последнем «Городе убывающих пространств» я уже говорил в начале.

В книжку не вошло ничего из написанного после 11 сентября 2001 г.

Книжка, как мне кажется, получилась жесткая. Но веселая. И не без лирики. До конца невозможная, но необходимая попытка рассчитаться с прошлым («битлз», тарковский-наше-все и т.д). Попытка объять в смысле embrace необъятную Америку – возможная ли? необходимая ли? В последнем тексте швы – не только между аптауном и даунтауном, но и между двумя культурами. И фрагментированная psyche. И sutures репрезентаций. И с ними нужно работать.

На этой драматической ноте, я пожалуй, закончу.

До встечи на страницах моей книги, френд-читатель!

С симпатией,
Павел Лемберский